- Какого хрена ты делаешь? Что с тобой? - еле прошептал Николай.
   Алексей его будто не слышал, и вместо ответа медленно повёл ножом вниз по лицу, оставляя глубокий порез на щеке. Хоть было и больно, Николай не кричал и не дёргался, так как любым резким движением рисковал сделать себе же только хуже. Внутри дома раздались первые выстрелы. А у Алексея от них не дрогнул ни один мускул.  Он продолжал опускать лезвие всё ниже и ниже, пока не дошёл до подбородка. Опускаясь ещё ниже, он приложил к шее Николая самый кончик ножа, и дальше опускался так же медленно, еле придавливая, так что хоть кожа и царапалась до крови, но рана была не такая глубокая, как на щеке, а потому не столь опасная, как могла быть. С улицы раздались ответные выстрелы. И между полицейскими и оставшимися психами развязалась настоящая перестрелка, но на Алексея ничего будто не влияло. Он продолжал медленно, ювелирно опускать нож вдоль шеи друга, и только дойдя до предплечья, поменял глубину пореза.
  - Лёха, какого хрена ты делаешь? Это же я, Коля. Ты не помнишь что ли меня? Что с тобой? Остановись, пожалуйста. У тебя скоро сын родится. Помнишь? Ты предложил мне крёстным стать.
   Вместо ответа Алексей начал надавливать нож, и он как по маслу стал проникать в плечо Николая, разрывая при этом мышцы и связки. Крик от боли тоже не отвлекал его от продолжения погружения закалённого лезвия в плоть друга. Остановился он лишь когда нож вошёл по самую ручку. На Алексея надежд уже не оставалось. Он явно был не в себе, и рассчитывать он мог только на полицейских. Но пока они пробьются через стрелков, он успеет умереть от кровопотери.
   В подтверждение его словам Алексей, так же медленно, как и вонзал нож в плечо друга, принялся его из него вынимать. Казалось, это было ещё больнее, и Николай снова закричал. Когда нож оказался извлечён, его маршрут сменил свою траекторию и направился в область рёбер. С лица Николая текла кровь из открытой раны на щеке. Из плеча кровь лилась непрерывным потоком, но куда сильнее пугало то, что движение ножа было направлено в сторону сердца. И примерно на его уровне и остановилось. Николай испуганно посмотрел в стеклянные глаза друга и понял, что никакие слова его не остановят. Подтверждение его мыслям пришло незамедлительно. Нож стал давить и прорезать куртку с рубашкой без особых проблем. Хорошо отточенная сталь будто для того и предназначалась. Прорезав кожу с грудной мышцей, нож упёрся в рёбра и на какое-то время будто бы застопорился, но это не остановило Алексея, а лишь раззадорило его, и, кроме усиленного давления, он стал проворачивать нож в разные стороны, чтобы попасть между рёбер. Боль была сильная, но куда сильнее был страх того, что через несколько движений нож пробьёт ребро и остановит работу одного из важнейших органов, разрушение которого приведёт к мучительной смерти. Краем глаза Николай увидел движение штор, за которыми он недавно прятался. Будто перед смертью взгляд его отвлекал на себя труп ребёнка, который так и валялся в луже собственной крови. Николай посмотрел на него и мысленно попросил прощения за выстрел. В момент, когда нож протиснулся между рёбер, Николай смирился с происходящим, согласившись с судьбой, справедливо забирающей у него жизнь в наказание за свою ошибку. Да что там ошибку. Ошибок за всю жизнь он совершил неимоверное количество. На его руках было столько крови, что странно, как вселенная так долго тянула со своей карой.
   Он уже не ощущал, как нож проникает всё глубже, отламывая при этом кусочки рёбер, мысленно он передавал Богу душу, вспоминая своего братишку. Из этих мыслей его выдернул выстрел, который прозвучал на этот раз не из холла и не с улицы, а от окна, где не так давно он искал временное укрытие. От него двигался полицейский, направляющийся в сторону холла, и по пути застреливший в голову Алексея. Алексей упал на спину в ногах Николая, глядя на потолок всё тем же безумным взглядом, а на его лице уже посмертно замерла та самая улыбка, исказившаяся ещё до более жуткого вида. Николай продолжал сидеть привязанный к стулу, с торчащим из рёбер ножом, и, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг, смотрел на своего друга, у которого вот-вот должен родиться сын, и плакал. Плакал как новорожденный ребёнок, которого вытащили из привычного микроклимата, подняли за ногу и со всей силы отвесили пощёчину. Плач его время от времени переходил в дикий смех, потом снова возвращался в безумный плач. Когда все выстрелы наконец-то смолкли, тишину нарушали лишь голоса оставшихся в живых полицейских и неистовый плач, постепенно переходящий в звериный вой.